В финале нового спектакля Театра на Таганке его участники облачаются в белые гипсовые маски с надетыми на них пенсне и смотрят на зрителей, словно оценивая их грустно-ироничным взглядом писателя, давно покинувшего этот мир, но предугадавшего многое на столетия вперед. Потому театр, в котором пространство сцены и зала всегда едино, глядя на сегодняшнюю жизнь глазами Чехова, традиционно расширяет временные рамки действия. Так было и <…> тридцать лет назад, когда на этой сцене появились знаменитые «Три сестры» Юрия Любимова, поставившие диагноз казарменному строю с его казенным оптимизмом и безликой усредненностью людей. Тогда режиссер, <…> прибегавший к эзопову языку, создавал из череды социальных масок единый групповой портрет конкретного времени. Сегодня, обратившись уже не к драматургии, а к прозе, он в самом Чехове видит писателя-диагноста, который со скрупулезной точностью врача исследует как хронические «болезни» общества в целом, так и состояние души отдельного человека.
 
Основу литературной композиции в спектакле «Маска и душа» (постановка и сценография Юрия Любимова) составляют ранние, не самые известные рассказы Чехова и повесть «Степь». Разрозненные эпизоды складываются в единую картину жизни, а узнаваемость человеческих типов не знает ни временных, ни пространственных границ. В <…> галерее персонажей, наделенных как тяжкими пороками, так и простительными слабостями, каждый олицетворяет определенную грань мало меняющейся человеческой натуры. Наглый миллионер Пятигоров (А. Силаев) из «Маски» хамски терроризирует окружающих, чье возмущение, впрочем, мгновенно сменяется льстивым подобострастием и угодничеством, как только «благодетель» открывает свое лицо. Вечно обманутый муж Шарамыкин (А. Граббе) из «Живой хронологии», с нелепой инфантильностью принимающий свое унизительное положение, гордо вспоминает любовников жены по датам рождения детей. Малообразованный чиновник Невыразимов (В. Семенов) в «Мелюзге», испытывая «потребность в новой, лучшей жизни», всерьез размышляет о том, как бы половчее украсть или состряпать донос, и страшится лишь своей неспособности толково воплотить эту затею. Равнодушно скучающие заседатели из рассказа «В суде», <…> допуская заведомую роковую ошибку, с «машинным бесстрастием» поспешно выносят приговор невиновному мужику. Нудно ворчливый Федор Лукич Сысоев (А. Граббе) в «Учителе» бурно изливает на коллег свои обиды, не зная, сколь мелкими покажутся они перед лицом смерти, на пороге которой он стоит. Стремящийся к славе инженер Крикунов (Р. Стабуров) – пассажир первого класса из одноименного рассказа, покачиваясь на мягком диване, с сожалением констатирует, что судьба дает известность ничтожествам, которые ее явно не заслуживают, <...> бездарным певичкам, славящимся лишь скандальными сплетнями да броскими туалетами.
 
Все персонажи, появляющиеся в реалистических, бытовых эпизодах и примеряющие в зависимости от обстоятельств разные маски, одновременно погружаются в некую метафорически ирреальную атмосферу. В центре площадки возвышается «Рука скорби», которая, словно магнит, притягивает героев спектакля, залезающих на нее или прячущихся за ней (эскиз скульптуры Эрнста Неизвестного, макет изготовлен актером Андреем Смиренновым). Она дает им направление пути, но никогда не превращается в указующий перст, будто напоминая, что человек не только зависит от высшей воли, но и сам выстраивает свою судьбу. <…> герои постоянно меняют положение огромных гибких пальцев, и каждый придает им новую форму по собственному усмотрению, не всегда осознавая, что от их выбора зависит то, вознесет и воскресит их могучая десница или осудит и покарает. Тема веры особенно явственно звучит в эпизоде из повести «Степь» и в чеховских фразах, звучащих то слегка шутливо: «Читайте Библию! Балбесы!», то пророчески грустно: «До Воскресения далеко…», то философски обнадеживающе: «Помни, совершенным творением Бога является человеческая душа – нравственная архитектура». Силы добра и зла постоянно борются за души людей, которые, расплачиваясь за первый грех братоубийства, одновременно множат свои собственные. Неслучайно на площадке появляются Люцифер и Каин из поэмы Байрона, которую читает товарищ прокурора в уже упомянутом рассказе «В суде». И как символ противостояния вселенскому злу то и дело звонит колокол, в музыкально-звуковой ряд спектакля (композитор Владимир Мартынов) вплетаются молитвы и православные песнопения. А Монах (Д. Межевич) из рассказа «Святою ночью» упорно тянет канат, и собравшиеся на пароме люди то приближаются к нам, то удаляются куда-то за черту земной реальности.
 
В центре же сценического действия <…> оказывается сам автор, чей образ складывается из его собственных высказываний, фрагментов писем и воспоминаний современников. Появляется Антон Чехов (А. Смиреннов) в знакомом по фотографиям облике: пенсне, длинное пальто, калоши, зонт… Следуя своему кодексу чести, он «не теряет лица», не прячется за чужой маской и потому сохраняет душу. Пунктиром прочерчиваются в спектакле и знаковые моменты чеховской биографии. Табличка «Доктор Чехов» – символ его вечных метаний между «женой – медициной» и «любовницей – литературой». Перемещение в телеге – напоминание о поездке на Сахалин, окровавленный платок – свидетельство смертельной болезни. Одновременно писатель словно пророчески предсказывает дальнейшую судьбу тех, кто так или иначе связан с ним и его творчеством. Потому героями постановки становятся Бунин, Суворин, Горький. А из сброшенных сверху кубов с буквами выстраивается фамилия Мейерхольда, игравшего знаменитого новатора-бунтаря Треплева в «Чайке». Позднее этот «колосс» с грохотом падает, разбиваясь в кошмаре революционной ломки. Мощный голос Шаляпина постоянно сопровождает действие, сам же он появляется в эпизоде обыска, и затем слышит ласковый голос генералиссимуса, который, как змей-искуситель, сулит золотые горы, призывая его вернуться из эмиграции. Название спектакля тоже позаимствовано у Шаляпина, а жанр «элегии» перекликается с лирически-грустной темой Массне. При этом диагноз, поставленный Чеховым и театром, выглядит весьма суровым и жестким.

Источник: Культура. — 2011. — 12 05. — № 15. — С. 9.