От кризиса классических подходов к неомодернизму. На рубеже 1960-х-1970-х гг. идея модернизации подверглась серьезной критике. Классической в то время ее версии, развиваемой почти полтора века многими мыслителями от Г. Спенсера и Д. Белла до М. Вебера, У. Ростоу и К. Керра, ставилось в вину эмпирическое несоответствие постулатов и реальности, наблюдаемой в странах «третьего мира», подвергшихся модернизации в значительной мере под давлением внешних сил. <…> Подмечая неадекватность теории модернизации историческим фактам, ее критики, и, прежде всего представители постмодернистской школы (Ж. Деррида, М. Фуко, Р. Барт и др.), обращали внимание на то, что образ истории, представленный в эволюционных моделях, искусственно сконструирован представителями западной культуры, приписывающими свойства и особенности своей истории и культуры всему остальному миру. <…> Лишь после Второй мировой войны, особенно после деколонизации, появления новых государств и их втягивания в процесс модернизации стали проявляться громадные различия в формах, темпах и последовательности
стадий модернизации в разных странах. ( Eisenstadt, S. Modernization: Protest and Change [Text] / S. Eisenstadt. - Englewood Cliffs, 1966 )
 
Впоследствии выяснилось, что некоторые локальные модели модернизации оказались успешными и конкурентоспособными за пределами западной цивилизации, что позволило Эйзенштадту выдвинуть идею множественной, многолинейной модернизации
(multiple modernities). ( Eisenstadt, S. Multiple Modernities [Text] / S. Eisenstadt // Daedalus. - 2000. - N 129 (1). )
 
Произошло это, правда, после того, как кризис модернизма был преодолен. На рубеже же 1970-х-1980-х гг. многим казалось, что данный подход будет похоронен и его заменит либо постмодернизм, либо теория миросистем, предполагающая жесткую закрепленность стран в глобальном разделении труда и, следовательно,
невозможность догоняющего развития. ( Wallerstein, I. Modernization: Request in Place. The Uses of Controversy in Sociology [Text] / I. Wallerstein. - New York, 1976. - P. 131-135. )
 
<…> К середине 1980-х гг. произошло оживление интереса к теории модернизации, сопровождаемое изменением характера научных дискуссий. <…> Новые версии теории модернизации вобрали в себя некоторые идеи основных оппонентов, например постмодернизма, включив в свои схемы сам термин «постмодерн» в качестве высшего этапа модернизационных процессов и начала некоего нового цикла исторического развития, с иным соотношением материальных и духовных ценностей. В модернизационные модели были инкорпорированы также и некоторые элементы теории миросистем, хотя присущий ей жесткий геополитический детерминизм был опровергнут.
 
Важнейшим стимулом для обновления теории модернизации стало привлечение и осмысление новой эмпирической базы. <…> С 1980-х гг. теория модернизации первой сумела опереться на социологические, кросскультурные исследования, представившие обширный материал для выводов о специфических и универсальных закономерностях развития обществ. Такая информация собирается по единой методике, пригодной для .
корректных сопоставлений. ( С 1981 г. ежегодно проводятся исследования фонда World Values Survey (WVS), охватывающие в разные годы от 52 до 88 стран мира. Примерно в то же время начались и ежегодные сравнительные социологические и кросскультурные исследования по программам GlobalNR и Gallup International, охватывающие 60 и более стран. )
 
У исследователей появился шанс выстроить континуум отличающихся своими локально-цивилизационными и стадиальными особенностями обществ: с давними историческими традициями модернизации; переживших форсированную социалистическую модернизацию; развивающихся, только вступивших на путь индустриальной модернизации; немодернизированных, архаичных. Сравнительные исследования выявили по крайней мере неслучайный характер некоторых базовых переменных модернизационных трансформаций. Стала, например, очевидной практически универсальная зависимость между изменением технологических укладов (аграрного, индустриального, а с конца 1980-х гг. и нового постиндустриального) и рядом социальных процессов: урбанизацией, изменением социальной и демографической структуры населения и т.п. Все это вывело теорию модернизации из плена сугубо умозрительных рассуждений философов и политологов. У нее появилась более строгая методологическая база, использующая новые социометрические и экономические методы анализа социальных и экономических процессов. В таких условиях в 1980-x-l990-х гг. стала складываться теория неомодернизма (Ш. Эйзенштадт, Э. Тирякян, П. Штомпка,
Р. Инглхарт и др.). ( Реферат на книгу: Инглхарт, Р., Вельцель, К. Модернизация, культурные изменения и демократия. Последовательность человеческого развития (М, 2011), см. во втором выпуске дайджеста «Библиотека в эпоху перемен» за 2011 год. [Прим. сост.] )
 
Сравнивая его с классической версией теории модернизации, П. Штомпка отмечает, что «реанимированная и пересмотренная теория модернизации учла опыт посткоммунистического мира и действительно видоизменила, смягчила свои
ключевые положения». ( Штомпка, П. Социология социальных изменений [Текст] / П. Штомпка. - М., 1996. - С. 179. )
 
<…> Во-первых, неомодернизм освободился от рудиментов классического эволюционизма: он не постулирует какую-то единственную конечную цель развития, но допускает обратимость характера исторических изменений. <…> Во-вторых, модернизация в новых редакциях ее теории стала рассматриваться как исторически ограниченный процесс, узаконивающий универсальную целесообразность лишь узкого набора институтов и ценностей современности. <…> Большинство аналитиков включают в минимальную корзину условий модернизации такие признаки, как рынок, образование, разумное администрирование, правовые институты.
 
В-третьих, была обоснована взаимосвязь двух форм модернизации: управляемой, инициируемой элитой (project modernity), и органичной, базирующейся на стихийной диффузии (распространении, заимствовании)
культурных норм и ценностей. ( Мартинелли, А. Глобальная модернизация: переосмысляя проект современности [Текст] / А. Мартинелли. - СПб., 2006. )
 
Было доказано, что эффективность управляемой модернизации зависит не только от желания и воли политической элиты, но и от ее способности мобилизовать массы. А на поздних этапах модернизации, особенно при переходе к постмодерну, в качестве движущей силы модернизации уже выступает не столько политическая элита, сколько инициатива общества. Исторически модернизация «сверху» сменяется модернизацией «снизу». В то же время на всех этапах модернизации возможны ситуации, при которых инициативам «снизу» либо противостоят инертные и консервативные «верхи», либо инициативы «верхов» разбиваются об инертность «низов». Органичная модернизация зависит от готовности обществ-реципиентов к освоению инноваций, заимствуемых у других культур. Это означает наличие социальных групп или сил, заинтересованных в перенесении новшеств в новую культурную среду и способных к их распространению, внедрению и защите. Диффузия инноваций связана и с состоянием социально-культурной почвы в стране реципиенте, которое характеризуется множеством параметров, например наличием каналов вертикального и
горизонтального распространения инноваций. ( Паин, Э. А. Система территориальных общностей и ее роль в формировании и воспроизводстве этнокультурных традиций [Текст] / Э. А. Паин // Советская этнография. - 1987. - № 1; Паин, Э. Между империей и нацией: модернистский проект и его традиционалистская альтернатива в национальной политике России [Текст] / Э. Паин. - М., 2004. )
 
В-четвертых, в отличие от классических концепций модернизации, акцентировавших ее эндогенные, имманентные факторы, неомодернизм обратил внимание на роль ее экзогенных факторов - геополитических и внешнеэкономических условий развития стран мира. В этом отношении оказались полезными и многие идеи И. Валлерстайна и его теории миросистем. Она была применена как для геополитического ранжирования стран модерности, постмодерности и «третьего мира», так и для объяснения некоторых аспектов взаимоотношений между государствами - центрами миросистем и странами полупериферии,
периферии и внешней арены. ( Валлерстайн, И. Миросистемный анализ. Введение [Текст] / И. Валлерстайн. - М., 2006. )
 
Благодаря чему в научный обиход вошел термин «периферийная модернизация». А сама идея иерархичности мировой политической и экономической системы была согласована с имманентными для теории модернизации концепциями исторических волн и демонстрационного эффекта - одного из основных механизмов диффузии культурных норм от центра к периферии в условиях
«органической модернизации». ( Berman, M. All that is Solid Melts into Air. The Experience of Modernity [Text] / M. Berman. - London, 1983. - P. 15. )
 
В-пятых, неомодернизм освободился и от доминирования сугубо западнической модели. Не отрицая значения «демонстрационного эффекта» как важнейшего стимула к обновлению, он вместо единого образца для подражания выдвигает принцип
«движущихся эпицентров современности». ( Tiryakian,E. The Changing Centers of Modernity [Text] / E. Tiryakian // Comparative Social Dynamics. - Boulder, 1985. - P. 132. )
 
Каждая реформирующаяся нация сама выбирает для себя образцы для подражания.
 
Наконец, если ранние версии теории модернизации противопоставляли современность традиционным обществам и рассматривали традиции исключительно как преграду для развития, то в неомодернистских построениях антитрадиционалистская рефлексия сменилась представлениями о модернизационном потенциале традиций. <…> Стала очевидной ошибочность прямого противопоставления традиций и инноваций, и не только потому, что современные общества включают в себя многие традиционные элементы: традиционные общества, в свою очередь, нередко обладают такими чертами, которые потом считаются современными. Кроме того, выяснилось, что сама модернизация нуждается в опоре на традицию, поскольку традиционные символы и формы лидерства могут оказаться жизненно важной частью ценностной системы,
на которой основывается модернизация. ( Gusfield, J. R. Tradition and Modernity: Misplaced Polarities in the Study of Social Change [Text] / J. R. Gusfield // American Journal of Sociology. - 1966. - January. )
 
Т.о., главным постулатом новой парадигмы модернизации явилось признание возможности многообразия моделей исторического развития, обусловливающего различие траекторий модернизационных трансформаций в зависимости от стартовых условий, исторического опыта и особенностей культуры разных стран. В таком виде теории модернизации сделали первый шаг в сторону конвергенции со своими давними научными антиподами - цивилизационными теориями.
 
<…>
 
Интеграция концепций цивилизации, глобализации и модернизации. На рубеже 2000-х гг. накопился поистине огромный эмпирический материал, показывающий, что своеобразие регионов, стран и народов куда более устойчиво, чем это предполагалось не только классическими версиями теории модернизации, но и
немодернистами 1970-х гг. ( Hofstede, J. Culture’s Consequences: International Differences in Workrelated Valeus [Text] / J. Hofstede / - Beverly Hills (Cal.), 1980; Ingelhart, R. Culture and Democracy [Text] / R. Ingelhart // Culture Maters: How Values Shape Human Progress. - New York, 2000. )
 
Эти особенности в большей мере, чем предсказывалось, влияют на разную скорость и меру освоения странами и народами институтов и
ценностей демократии. ( Putnam, R. Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy [Text] / R. Putnam. - Princenton-New York, 1993; Putnam, R. Social Capital: Measurement and Consequences // ISUMA. - 2001. - Spring. )
 
Одновременно все больше подтверждений получили идеи о влиянии пройденного обществом исторического пути на
усвоение им рыночных отношений. ( Сото, Э. де. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире [Текст] / Э. де Сото. - М., 2004. )
 
Теоретиками модернизации была осознана необходимость смены идеологии «экспорта» институтов и ценностей современности концепциями их сравнительно длительного «укоренения» и
«выращивания» в специфических условиях каждой из стран. ( Паин, Э. А. Российская модернизация: размышляя о самобытности [Текст] / Э. А. Паин. - М., 2008. )
 
В рамках поиска наиболее адекватных подходов для анализа взаимосвязи социально-экономических и политических аспектов модернизации с динамикой культуры особый интерес вызывает интегральная теория социокультурных изменений (ИТСИ) Инглхарта и возглавляемой им
Мичиганской школы политических исследований. ( Inglehart, R., Baker, W. Modernization, Cultural Change, and the Persistence of Cultural Values [Text] / R. Inglehart, W. Baker // American Sociological Review. - 2000. - Vol. 65, February. - P. 19-51; Inglehart, R., Norris, P. The True Clash of Civilization [Text] / R. Inglehart, P. Norris // Foreing Policy. - 2003. - March-April. - P. 67-74; Inglehart, R., Welzel, Ch., Klingemann, H.-D. Modernization, Cultural Change and Democracy [Text] / R. Inglehart, Ch. Welzel, H.-D. Klingemann. - Cambridge (Mass.), 2005. )
 
Этот подход характеризуется соединением принципов четырех теоретических направлений: модернизации; теории изменения культурных норм, ценностей и символов, составляющих основу цивилизационных особенностей современных обществ; теории демократии в ее связи с политической культурой и теории глобализации. <…> Инглхарт, основываясь на материалах социологических исследования мировых ценностей WVS за период с 1981 по 1998 г., пришел к выводу, что
базовая идея модернизации ( Идея поступательного характера и предсказуемости направлений исторического развития социума - базовая составляющая всех теорий модернизации. )
 
верна, по крайней мере, в ряде отношений. Во-первых, имеющиеся знания о взаимосвязи экономических, культурных и политических преобразований позволяют прогнозировать их кумулятивное воздействие на общество, хотя и «не дают возможности точно предсказать, что именно произойдет в данном обществе в данное время». Во-вторых, экономическое развитие действительно оказывает системное воздействие на общество, обусловливая перемены в социальной и культурной сферах. Но это влияние имеет ряд существенных ограничений, которые в самых общих чертах выглядят следующим образом.
 
Прежде всего «социальные преобразования не имеют линейного характера и не следуют какому-то одному направлению вплоть до конца истории. Напротив, рано или поздно они достигают поворотной точки и в последние десятилетия идут
в совершенно новом направлении». ( Инглхарт, Р. Модернизация и пост модернизация [Электронный ресурс] / Р. Инглхарт. - 2008. - Режим доступа: http://iir-mp.narod.ru/books/inozemcev/pagel 261.html )
 
Поворотная точка - это переход зрелых индустриальных обществ к «постмодерну». Принципиальное ее отличие от предшествующего ему модерна состоит в смене индустриального экономического уклада постиндустриальным. В основе последнего лежит не материальное производство, а генерирование идей, информации, новых технологий, услуг, прежде всего интеллектуальных. Вслед за этими переменами изменяется структура социальных ценностей. Если на стадии модерна преобладают ценности простого выживания (survival) и экзистенциальной безопасности (existentialsecurity), то в условиях постмодерна базовыми становятся ценности самовыражения (self-expression). Это означает, что ценностные приоритеты граждан постиндустриальных обществ смещаются от преимущественной ориентации на экономическую и физическую безопасность к большей роли духовных ценностей - к творчеству и широкой самореализации в разнообразных сферах жизнедеятельности (политической, трудовой, религиозной, семейной и др.). Переход к стадии самореализации влечет за собой и другие системные изменения ценностной структуры общества, формируя аттитюды доверия (tust), толерантности {tolerance), ощущения собственного благополучия (subjective well-being) и индивидуального активизма (activism). На этом этапе культура оказывает большее влияние
на экономическую сферу, чем на предыдущем. ( Inglehart, R., Baker, W. Modernization, Cultural Change, and the Persistence of Cultural Values [Text] / R. Inglehart, W. Baker // American Sociological Review. - 2000. - Vol. 65, February. - P. 21-22. )
 
Кроме того, на стадии модерна (индустриальная фаза) изменения в экономической сфере оказывают неодинаковое воздействие на разные подсистемы социальной и культурной жизни. Непосредственное воздействие перемены в экономике оказывают на урбанизацию, массовое образование, профессиональную специализацию, трансформацию бюрократических структур, развитие коммуникаций и ряд других социальных сфер, изменение которых, в свою очередь, порождает сдвиги в культуре. Например, они стимулируют рост ценности личного комфорта, консюмеризма, мобильности, сексуальной эмансипации и др. Эти перемены в условиях глобализации - общие для стран различных регионов мира и хорошо предсказуемые. В то же время индустриальная модернизация оказывает более опосредованное влияние на политическую жизнь, гражданскую активность и особенно на сферы, связанные с духовными, символическими ценностями. Динамика этих сторон жизни социума менее предсказуема. Что же касается экономики, то ее «развитие предполагает трансформацию данного общества в направлении, которое возможно предвидеть, но сам процесс и
движение по данной траектории не является неизбежным». ( Inglehart, R., Baker, W. Modernization, Cultural Change, and the Persistence of Cultural Values [Text] / R. Inglehart, W. Baker // American Sociological Review. - 2000. - Vol. 65, February. - P. 21-22. )
 
В противоположность не только классическим, но и неомодернистским концепциям, предполагавшим, что сама по себе экономическая модернизация влечет за собой демократизацию общества, Инглхарт приходит к противоположному выводу: «Индустриальная фаза модернизации не ведет к демократии с неизбежностью; она открывает различные пути, в ряду которых авторитарные, фашистские и коммунистические версии вовлечения масс в политику. Но с переходом модернизации в постиндустриальную фазу оформляющиеся ценности самовыражения обеспечивают ту общественную силу, которая ставит под сомнение былые авторитеты и подталкивает к подлинно массовой и ответственной, а не просто
электоральной демократии». ( Инглхарт, Р. Модернизация и постмодернизация [Электронный ресурс] / Р. Инглхарт. - 2008. - С. 53-54. - Режим доступа: http://iir-mp.narod.ru/books/inozemcev/pagel 261.html. )
 
<…> Социумы, в которых модернизация сопровождалась возрастанием участия в ней населения, ростом демократизации, как раз и подошли первыми к упомянутой стадии.
 
Другой важный компонент ИТСИ - идея устойчивости традиционной культуры. Ее последователи, тестируя тезис теории модернизации о связи процесса экономического развития с системными изменениями базовых ценностей, обратили внимание на выводы двух конкурирующих школ, изучающих эти процессы. Одна из них предрекает упадок традиционных ценностей и вытеснение их современными аналогами. Другая защищает сопротивляемость традиционных ценностей перед натиском экономических и политических перемен. Сторонники интегральной теории социокультурных изменений в связи с этим пришли к парадоксальному, на первый взгляд, выводу о том, что идеи представителей обеих школ не только не исключают, но и дополняют друг друга, характеризуя разные стороны современной реальности.
 
В этой связи в первую очередь стоит обратить внимание на то обстоятельство, что указанные школы в действительности описывают различные состояния модернизации (стабильное и прерываемое). Глубокие ценностные сдвиги затрагивают лишь те общества, граждане которых продолжительное время живут в условиях стабильного течения модернизационных процессов. В условиях же их срывов возрастает спрос на ретрадиционализацию. Эти различия хорошо видны на примере межпоколенной вариации ценностей.
 
В архаичных обществах не наблюдается существенных различий в ценностных системах представителей разных возрастных когорт. Эти различия начинают проявляться на ранних этапах модернизации и затем сохраняются в развитых обществах. В исследованиях Инглхарта этот тренд хорошо представлен в динамике ценностей разных возрастных групп в развивающихся странах. В них молодежь демонстрирует большую приверженность ценностям модернизации, чем лица пожилого возраста. Однако в периоды модернизационных срывов именно молодежь инициирует возврат к традиционности.
 
В подобном контексте важно проследить, в какой мере соотношение изменений традиционной культуры и ее относительной устойчивости определяется различиями характера связи экономической модернизации с разными подсистемами данного культурного комплекса. Наиболее автономны те его сферы, которые так или иначе связаны с религиями. «Исторически сложившаяся протестантская, православная, исламская или конфуцианская природа того или иного общества проявляет себя в наличии целостных культурных зон, устойчивых даже по отношению к воздействиям социально-экономического развития.
Эти культурные зоны довольно стабильны». ( Инглхарт, Р. Модернизация и постмодернизация [Электронный ресурс] / Р. Инглхарт. - 2008. - С. 53. - Режим доступа: http://iir-mp.narod.ru/books/inozemcev/pagel 261.html. )
 
В противоположность предыдущим версиям модернизации, исходившим из неизбежности исторического вытеснения религиозных ценностей светскими, рационалистическими, Инглхарт приходит к выводу о сохранении роли религии как фундамента духовной культуры сообществ, объединяемых национальными и цивилизационными границами. <…> Так, может происходить уменьшение интереса к ритуальной стороне религии (оно выражается, например, в уменьшении доли посещающих церковь в развитых странах мира), зато возрастает интерес собственно к вере как основе выстраивания этических норм и целевых ориентации в поиске смысла жизни.
 
Поскольку на рубеже XIX-XX вв. подобное вытеснение духовных исканий рационализмом наблюдалось и в Европе, именно данное обстоятельство обусловило восприятие многими интеллектуалами капиталистической модернизации как технократического процесса, порождающего бездуховность, цинизм, интолерантность. Такие вещи в то время воспринимались как конечный итог трансформаций. В связи с чем необходимо подчеркнуть, что хотя «теоретики модернизации предвидели ценностные изменения, стимулируемые социально-экономическим развитием, но они фокусировали внимание на подъеме секулярно-рациональных ценностей, не предчувствуя следующую
волну перемен - вызревание ценностей самовыражения». ( Инглхарт, Р. Модернизация и постмодернизация [Электронный ресурс] / Р. Инглхарт. - 2008. - С. 53. - Режим доступа: http://iir-mp.narod.ru/books/inozemcev/pagel 261.html. )
 
В данной связи необходимо обратить особое внимание на различия между инерционностью традиционной культуры и ее неизменностью. Подчеркивая устойчивость некоторых черт культуры, составляющих ее историческое ядро, Инглхарт полемизирует с концепцией неизменности традиционных культур (Хантингтон, П. Ди Маджио, Ф. Макмайкл и др.). Он относит ее к проявлениям культурного детерминизма, неприемлемого в той же мере, как и детерминизм экономический. <…> На практике имеет место инерция традиционной культуры, точнее, традиционных ее ценностей (persistence of traditional values). Само понятие инерции предполагает возможность изменений в случаях, когда тело или явление, сохраняющее состояние покоя, сталкивается с новыми импульсами. В современном глобальном мире множество импульсов воздействует на культуру, обусловливая ее изменения, затрагивающие в том числе и религии. Они реформируются, дробятся, модернизируются, адаптируясь к новым вызовам современности. Вместе с тем и сама модернизация в разных регионах и странах все больше окрашивается в различные культурные тона, что подтверждает широко известный вывод социолога Г. Гамильтона: «По мере того как глобальная экономика набирает обороты, мы наблюдаем не засилье однотипности под вывеской универсальной западной культуры, но скорее прежнее разнообразие цивилизаций, закрепляемое оживлением и
возрождением незападных культурных практик». ( Hamilton, G. Civilizations and Organization of Economies [Text] / G. Hamilton // The Handbook of Economic Sociology. - Pricenton, 1994. - P. 183-205. )
 
Это подтверждает поразительная межкультурная вариативность в организации капиталистического производства, особенно в оформляющих его управленческих идеологиях. Например, рыночная экономика во всех странах стимулирует проявление лояльности работника к фирме. Вместе с тем в Японии это достигается поощрением длительного служения работников в той или иной корпорации, а в США приветствуется обновление кадрового состава, особенно менеджеров, - «прилив свежей крови». Здесь стимулируется интенсивность отдачи работника, в том числе и в проявлениях его лояльности фирме. Оба подхода дают позитивный результат в своих культурных средах.
 
Т.о., ныне в мире наблюдаются два встречных, хотя внешне противоположных процесса: с одной стороны, универсализация жизни (например, распространение в мире рыночной экономики), а с другой - сохранение или даже возрастание культурно-цивилизационных различий, проявляющихся на иных, чем прежде, уровнях организации экономических и социальных систем. Представители Мичиганской школы выражают сомнения в том, что «силы модернизации способны продуцировать в обозримом будущем
гомогенизированную (однородную) глобальную культуру». ( Inglehart, R., Baker, W. Modernization, Cultural Change, and the Persistence of Cultural Values [Text] / R. Inglehart, W. Baker // American Sociological Review. - 2000. - Vol. 65, ebruary. - P. 49. )
 
<…>
 
Модернизация в посткоммунистической «цивилизации». Именно в посткоммунистических странах ценности простого выживания и физической безопасности оказались более значимыми, чем у жителей стран «третьего мира», не говоря уже о гражданах развитых демократий. Уровень удовлетворенности условиями жизни в посткоммунистических, особенно в постсоветских, государствах оказался самым низкими среди всех групп опрошенных: Украина по этому признаку заняла 80-е место, Армения - 79-е, Россия - 78-е, Молдавия - 77-е,
Грузия - 75-е, Белоруссия - 74-е. ( Inglehart, R., Welzel, Ch., Klingemann, H.-D. Modernization, Cultural Change and Democracy [Text] / R. Inglehart, Ch. Welzel, H.-D. Klingemann. - Cambridge (Mass.), 2005. ( Эти исследования WVS получили широкий резонанс, и результаты, затрагивающие постсоветские страны, широко освещались разными информационными агентствами и сайтами (см. http://www.rol.ru/ news/misc/news/04/10/19_077.htm).). )
 
Понятно, что эти данные отражают не столько объективное состояние среды обитания, сколько соотношение ожиданий населения и возможности их удовлетворения в данных условиях. Оказалось, что по уровню запросов к условиям жизни граждане посткоммунистических стран, особенно России, близки к гражданам развитых стран, а по возможности их удовлетворения ближе к жителям стран «третьего мира».
 
Еще одна черта объединяет выходцев из лагеря социализма. Подавляющее большинство обследованных посткоммунистических стран, исключая Польшу, оказались на последних местах рейтинга по уровню религиозности населения.
 
Отмеченные противоречия неомодернистских моделей, на мой взгляд, можно частично преодолеть в рамках концепции посткоммунистической «цивилизации» и особенностей ее модернизации. Представления о целесообразности выделения бывших стран социалистического лагеря в единую группу с особым комплексом проблем укрепились в связи с появлением в начале 2000-х гг. новой социологической информации. Именно эти материалы дали мне основание выдвинуть гипотезу о формировании за несколько десятилетий XX в. особой посткоммунистической «цивилизации», механизм существования которой состоял в частичном вытеснении и
замене традиционных норм квазитрадициями. ( Паин, Э. А. Рапутица. Полимические размышления о предопределенности пути России [Текст] / Э. А. Паин. - М., 2009. )
 
По сути речь идет о квазицивилизации, однако она породила целый ряд реальных проблем, с которыми страны «третьего мира» в процессе их модернизации не сталкивались или практически не сталкивались.
 
Материалы двух волн «Европейского социального исследования» (ESS), проведенного в 2004-5005 гг. в 24 странах и в 2006-2007 гг. в 27 странах, показывают, что граждане всего постсоциалистического пространства очень сходны между собой и в то же время кардинально отличаются от других европейцев прежде всего по их отношению к власти и праву. <…> При низком доверии к институтам власти в указанных странах высоко доверие к персональным авторитетам, воспринимающимся в качестве защитников от произвола по принципу «хороший царь защищает от плохих бояр». Социальная регуляция в рамках посткоммунистической «цивилизации» нарушена не только в силу малого доверия к институтам власти и слабого уважения к новым правовым нормам, но и по причине низкой, по сравнению с другими европейскими странами, ценности традиционных норм. <…> Если порядок обеспечивается не в результате интериоризации правовых норм (усвоения их личностью), а насильно, путем вмешательства власти, то подобное сугубо принудительное подчинение закону неминуемо приводит людей к отчуждению и от закона, и от власти. <…> Социальная отчужденность не выступает следствием традиций, она продукт ситуативного приспособления людей к однотипным условиям жизни, и такую адаптацию можно назвать квазитрадицией. Ее главное отличие от традиции подлинной в том, что она изначально нелегитимна, не признается позитивной ценностью в обществе, которое, в лучшем случае, готово лишь ее терпеть. Квазитрадиционные нормы не закрепляются в межпоколенной трансляции. <…> Еще одна особенность, присущая «посткоммунистической цивилизации» в большей мере, чем странам «третьего мира», - производство продукции низкого качества. <…> В принципе всякий авторитарный режим порождает отчуждение человека от всего комплекса культурных традиций. Но одновременно авторитаризм, как правило, старается опереться на некоторые из них, в частности на традиционную религию. Его предшественник - тоталитаризм, претендовавший на полное (тотальное) господство над обществом, ставил своей задачей замену старых религий новыми «верованиями».
 
Эта цель не была достигнута, но она привела к глубокой эрозии подлинно традиционной культуры. В результате за несколько десятилетий после краха коммунистической идеологии на обширном пространстве от Эстонии до Монголии, от бывшей ГДР до Вьетнама сформировалась незаконнорожденная «цивилизация», обладающая рядом общих признаков. Доминирует среди них деформация характера влияния культурных кодов, которая изменяет соотношение подлинных традиций и квазитрадиций; ослабляет механизмы саморегуляции социумов; усиливает потребность во внешней принудительной регуляции; ухудшает возможность освоения институтов современности и перехода к постмодерну.
 
Характер внутренне расколотых посткоммунистических обществ, где присутствуют отдельные «островки современности», порожденные процессами модернизации и урбанизации, и обширные функциональные зоны, отмеченные архаикой (в социальных отношениях, этической системе, жизненных укладах, правовых и политических институтах и т.д.), выдвигает на первый план вопрос о том, что делать с этим наследием «реального социализма», однозначного ответа на который пока нет. Популярные в 1990-х гг. сторонники идеи «большого скачка» (Д. Сакс, А. Ослунд, Л. Бальцерович), призывавшие полностью отказаться от социалистического наследия и начать модернизацию посткоммунистических стран «с нуля», ныне не в моде. Представителям же иной школы, сторонникам эволюционных моделей модернизации, еще только предстоит выработать теоретические основы и методологию сравнительно плавных реформ, предусматривающих сохранение пусть и небольшого позитивного наследия, которое все же было создано в советский период.
 
Естественно, при разработке теории модернизации постсоветского и - шире посткоммунистического пространства важно учитывать то обстоятельство, что степень разрушения традиционной культуры была неодинаковой в разных его частях. В эпицентре советской империи по понятным причинам разрушений больше, чем на ее окраинах. Неудивительно, что здесь наглядно проявилась закономерность, открытая Рокканом применительно к Древнему Риму: труднее всего отказаться от прежнего институционального наследия центрам империй, тогда как периферия легче осваивает новые институты, присущие государствам-нациям. <…> В неомодернистских теориях трансформации посткоммунистического пространства необходимо особо тщательно подходить к вопросу о роли в этом процессе местных традиций. Они важный инструмент национальных стратегий развития, так как: таят в себе большой потенциал приспособленности к экологической, социальной, экономической и культурной почвам; дают возможность использования специфических трудовых навыков и национального колорита; смягчают на определенных этапах трудности развития государственного социального обеспечения, коммунального хозяйства и отчасти компенсируют недостатки правовой системы; адаптируют принятые социумом институты коллективности к новой социальной реальности, основанной на избирательности и осознанной целесообразности партнерства.
 
Каждая нация, действующая в глобальном контексте, сталкивается с необходимостью выбора оптимального соотношения усилий, направляемых на решение двух равномасштабных базовых задач: 1) внедрения и развития универсальных механизмов координации (governance mechanisms) в экономической и общественно-политической сферах, сходных для значительного числа стран; 2) использования конкурентных преимуществ, которые опираются на культурные традиции той или иной нации и выступают в качестве важных детерминант экономического поведения акторов.
 
Глобальный контекст, влияющий на принятие решения о выборе целей развития, - это система координат, описываемая двумя указанными выше задачами. Если нация стремится найти сбалансированный вариант их решения, выбор той или иной цели во многом детерминирует пути ее достижения.